Шторм в День Бернса. Глава 12

Глава 11
Глава 12

Хитроу остался позади, вместе с залитым неоновыми огнями терминалом, где сутулая фигура профессора Януша со своим ободранным чемоданом навсегда растворилась в лондонской измороси, унося с собой целую эпоху отравленных истин.

Алекс осторожно вывел меня со стоянки придорожного кафе на залитое дождём шоссе. В теплом салоне, теперь пахло дешёвым кофе, сыростью и тем самым звенящим, глубоким молчанием, которое всегда наступает, когда людям в один миг ломают их привычную картину мира.
Декабрь выдался относительно спокойным. Алекс и Джейн готовились к Рождеству, которое решили встречать вместе. Портсмут жил своей привычной, размеренной жизнью, и в целом ничего не предвещало тех тектонических сдвигов, которые уже надвигались.

Ну, почти ничего, за исключением одного, казалось бы, незначительного события. О нём не писали в прессе, не обсуждали в СМИ, и так бы никто ничего и не заметил. Но…

Это случилось в Дрездене. Пока в Берлине под ликующие крики толпы рушилась бетонная стена, разделявшая мир надвое, в строгом особняке на Ангеликаштрассе, 4, в кабинетах советской резидентуры КГБ пахло гарью.

Кочегарка работала на пределе возможностей. Агенты часами, без перерыва, бросали в топку плотные папки с грифами секретности. Бумаги, которые ещё вчера определяли судьбы людей и государств, превращались в серый пепел. Списков агентуры, оперативных донесений и шифровок было так много, что в какой-то момент печь не выдержала архивного жара и с глухим треском лопнула.* Огонь уничтожал прошлое, пока снаружи рождалось непредсказуемое будущее.

Пятого декабря стихия бушующих улиц докатилась и до этого здания. Разгорячённая, опьянённая свободой и алкоголем толпа уже разгромила соседнее здание восточногерманской «Штази».

Окна немецких коллег гасли одно за другим, а во дворе советской миссии застыли в напряжении немногочисленные часовые.
Толпа, шумящая сотнями голосов, хлынула к железным воротам советского особняка.

Ситуация балансировала на грани трагедии. В этот момент к воротам вышел невысокий человек в гражданском пальто. Без мегафона, без оружия, лицом к лицу с бушующей человеческой рекой.
Он заговорил на чистом, твёрдом немецком языке, без тени страха в голосе:
— Это советская территория, и вы стоите на нашей границе. Солдаты вооружены. У них есть приказ стрелять, если вы нарушите периметр.
В его интонации была уверенность профессионала, за которым стоит ядерная сверхдержава. Толпа замерла. Взгляды сотен людей встретились с холодным спокойствием офицера. Медленно, передавая слова между собой, люди начали отступать от забора.

Штурм не состоялся.
Но главный удар той ночью нанесла не улица. Несколькими часами ранее, когда кольцо протестующих только сжималось вокруг миссии, подполковник поднял трубку телефона секретной связи. Он запрашивал военную помощь, бронетехнику и солдат у соседнего гарнизона Советской армии.
На другом конце провода раздался тяжёлый вздох дежурного офицера. Ответ, который он дал, навсегда врезался в память дрезденского резидента:
— Мы ничего не можем сделать без приказа из Москвы. А Москва молчит.
Эта фраза прозвучала как приговор. Телефонная трубка казалась ледяной. Огромная империя с миллионной армией, танками и ракетами внезапно испарилась, оставив своих людей один на один с геополитической катастрофой.
Москва молчит… Всего лишь несколько этих секунд определят в дальнейшем судьбу мировой политики на следующие четыре десятилетия. Прежний мир был разрушен, а строить новый придётся, прорываясь сквозь нескончаемую череду предательства, войн и кризисов. Именно в этот миг колесо истории свернуло и покатилось по совсем другой траектории.

1990 для нас начался с бури. Шторм в День Бёрнса.
В пятницу, 19 января, Алекс взял на работе отгул за свой счёт, на неделю, главный менеджер Брукс не возражал. Январь мертвый сезон в автосалоне, прибыли нет, поэтому он с лёгкостью отпустил лучшего сотрудника.
Алекс забронировал небольшой домик через Country Cottages, в деревеньке Порлок-Уир, прямо на берегу моря.

Им с Джейн, хотелось побыть в двоем, подальше от городской суеты и рутины рабочих будней. Что-то произошло в их отношениях друг к другу. Я чувствовала это. Мои электрические сети улавливали незримые импульсы, которые возникают между двумя людьми, еще до того, как они сами поймут, что их судьбы оказались связаны невидимой нитью.
Мы выехали рано утром, в воскресскнье, когда Портсмут ещё спал, окутанный ледяными тисками сырого, туманного рассвета. Алекс уверенно вёл машину на северо-запад, уводя нас подальше от Ла-Манша, через равнины Уилтшира в сторону суровых холмов Эксмура, на самом краю Сомерсета. Моя печка тихо шуршала вентилятором обдува, обволакивая лобовое стекло сухим жаром, пока за окнами медленно проплывали безжизненные, серые английские пастбища.
Джейн сидела на переднем сиденье, отрешённо уставившись на пустынную ленту дороги. Мысли отсутствовали, она просто любовалась зимнем пейзажем. В последнее время ей казалось, что земля медленно уходит из под ног, и этот побег в глухую рыбацкую деревушку был отчаянной попыткой удержать реальность.
По радио играла местная радиостанция, Sinеad O'Connor меланхолично пела, о том что ничто не сможет остановить падение этих одиноких слез.** Как вдруг на выезде из Хэмпшира, сигнал стал слабеть и сквозь шипение белого шума в динамиках внезапно прорвался строгий, сухой голос диктора новостей BBC. Каждая фраза, падавшая в прогретый салон, звучала как продолжение тех самых отравленных истин, профессора Януша.
Диктор взволнованным тоном передавал леденящие сводки из Советского Союза: в Баку ситуация накалилась до абсолютного предела, на улицах шли настоящие уличные бои с применением бронетехники, а Горбачёв объявил чрезвычайное положение в Закавказье.
На Украине миллионы людей выстроились в живую цепь, растянувшуюся от Киева до самого Львова. Они требовали свободы и независимости, прыгали и размахивали сине желтыми тряпками.

Алекс молча сжимал кожанную оплётку руля и вглядывался сквозь туман в бегущую на нас дорогу. Раньше, он так мечтал, о развале этого неповоротлевого монстра тоталетарного строя, но сейчас новости, знаменующие конец эпохи, звучали в его голове глухой, тяжёлой тревогой. Он прекрасно понимал, о чём говорил Януш: национальная карта разыгрывалась без осечек, страну поджигали с краев, маленькие вспышки раздували большой пожар. Его родной Вильнюс, откуда он бежал за личной свободой, прямо сейчас летел в ту же самую бездну контролируемого хаоса.
Дорога стремительно сужалась, превращаясь в извилистый сомерсетский серпантин, зажатый между суровыми скалами и столетними лесами. Мы въехали на территорию Эксмура, и крутые подъёмы заставили Алекса интенсивно работать рычагом коробки передач. Мои горизонтальные карбюраторы плотно, заурчали на пониженных передачах, а глушитель издал приятный басовитый рокот, растворяясь в промозглом влажном воздухе девонского леса.
Прямо перед нами, за очередным крутым поворотом, открылся Порлок-Уир. Несколько приземистых каменных строений, у самой воды, старый причал и безбрежная, свинцово-серая Атлантика, которая накатывала на галечный берег тяжёлыми, холодными волнами. Здесь, на самом краю Англии, время словно перестало идти, но я уже чувствовала как меняется атмосферное давление предвещая затишье перед бурей. Воздух становился густым, плотным и пугающе неподвижным.

Мы остановились на дорожке у одного из домов. Алекс забрал из багажника корзинку с продуктами. Там были сэндвичи, бутылка вина и фрукты. Вскоре в доме затрещал камин, окутывая помещение уютным теплом, а из трубы на крыше повалил густой белый дым, пахнущий можжевельником и буком.
В комнате было две кровати.
— Ты на какой ляжешь? — спросила Джейн.
— Мне без разницы, — ответил Алекс. — Давай на правой.
— Тогда я тоже на правой, — смущаясь, тихо произнесла она.
— Ты хочешь справа? Хорошо, я же сказал, что мне без разницы. — Алекс растерялся и сел на кровать, стоявшую слева.
— Нет, Алекс, ты не понял… Я лягу с тобой, — Джейн хитро улыбнулась.
И тогда Алекс наконец сообразил, что она имеет в виду.
Я, стоя на парковке у домика, не могла знать, что происходит внутри, но тени в окне, в мерцающем свете пламени камина, были куда красноречивее любых слов, которыми машина вроде меня, могла бы описать тайну, происходящую между влюблёнными, оставшимися наедине.

На следующее утро солнце так и не соизволило показаться из-за туч, но в моём салоне впервые за долгое время тепло чувствовалось не только от печки. Джейн была в прекрасном настроении, а Алекс выглядел непривычно довольным и покладистым — так выглядит мужчина, который наконец-то получил то, ради чего мужчины вообще ввязываются в глупые разговоры с женщинами. Они смеялись над какими-то своими шутками и постоянно норовили дотронуться друг до друга. Джейн умудрялась держать его за руку даже тогда, когда Алекс переключал передачи на извилистых склонах Эксмур-парка.
Мы остановились на каменистой парковке Tarr Steps возле плитчатого моста через реку Барл. Они ушли топтать заповедную грязь, а я осталась созерцать суровый английский пейзаж. Сквозь стекло моих фар я наблюдала за тем, как наползают на скалы свинцовые низкие тучи, и слушала, как шумит речной поток, дышащий сыростью близкой Атлантики. Эта серая, дикая природа края земли навсегда запечатлелась в моей оптике, как штамп на кузовном железе.
Когда они вернулись, уже начинало смеркаться. Оба продрогли до костей, шмыгали носами, но лица были абсолютно счастливые. От них пахло дешёвым чаем со сливками, жареными тостами и пони, на которых каталась Джейн. В руках она крутила копеечную виниловую наклейку с летучей мышью и дурацкой надписью: «Bats need friends». Её вручили за пожертвование пары фунтов в фонд национального парка в качестве сувенира.
Наклейку тут же налепили мне на заднее стекло, в правом нижнем углу.
— Что за бред?! — хохотал Алекс, устраиваясь на сиденье. — Какие, к чёрту, друзья могут быть у летучих мышей? С кем им дружить — с тараканами?
Джейн поглубже зарылась подбородком в вязаный шарф, натянув его на нос, и резонно заметила:
— У всех на этом паршивом свете должны быть друзья, милый. Даже у летучих мышек.
Алекс ухмыльнулся, включил зажигание, и мы плавно покатили обратно к старинному каменному котеджу в Порлок-Уир. Они сидели близко, согретые теплом моего салона, прячась от сквозняков большого мира. Джейн была права: на этом холодном, чужом и насквозь пропитанном одиночеством острове одному вообще не выжить. Их хрупкое счастье, которое удалось урвать в январский уикенд, могло рухнуть в любую секунду, а нелепая картинка на моём стекле была лучшим напоминанием: чтобы уцелеть в наступающем хаосе, им придётся держаться друг за друга до самого конца. За окнами стремительно темнело, а к побережью Сомерсета уже подползала липкая, тяжёлая сырость.
Три дня пролетели незаметно. Алекс и Джейн наслаждались этим коротким отдыхом по полной программе. Каждое утро они ехали в Порлок, чтобы выпить чаю со свежими ароматными сконами в Horner Tea Gardens. Потом до самого обеда гуляли по парку, усердно наслаждаясь одиночеством в компании друг друга. А на обратном пути у них был обязательный ритуал — они заезжали в паб The Top Ship, расположенный в старинном здании, чьи стены помнили еще подписание Лесной хартии. Там они сидели подолгу, оставив меня припаркованной у обочины. Впрочем, иногда они просто заезжали к Лиззи Кук, за пирогами, брали несколько бутылок вина, возвращались к себе, и до самого утра их не было видно. Обо мне в такие часы, разумеется, никто не вспоминал.
А один раз, перед самым отъездом, они поехали в Майнхед. Там в местном кинотеатре показывали The Unbearable Lightness Of Being. Алекс, как большой поклонник Кундеры, хотел показать Джейн ту самую жизнь в соцлагере, которую она так романтизировала. Джейн кино не оценила. Ее вердикт был коротким и емким:
— Я как будто бы вернулась в детство, в Портси, и нырнула с головой в грязь Харда!
На обратном пути они эмоционально спорили и обсуждали картину, но, вернувшись, еще долго обнимались в моем салоне.

Утром 25 января они выехали в Портсмут.
По радио объявили штормовое предупреждение, но Алекс, проживший несколько лет в Королевстве и успевший набраться британского стоицизма, не придал этому значения. Он был уверен во мне и в себе. Просто спокойно сказал:
— Прорвёмся.
Джейн, проявив нормальное женское благоразумие, предложила вернуться и переждать шторм, но погода пока казалась совершенно спокойной, а на небе впервые не было ни облака. Алекс лишь отшутился:
— В Союзе есть поговорка, что возвращаться — плохая примета. Авось пронесет. Извечный, неистребимый русский «авось».
Разумеется, не пронесло. Буря настигла их при подезде к Борнмуту.

Черная туча появилась из ниоткуда и в одно мгновение затянула все небо. На дорогу опустилась тьма — можно было подумать, что наступил не полдень, а глухая полночь. Воздух внезапно наполнился оглушительным, утробным гулом, а первые порывы ветра стали бесцеремонно раскачивать меня на дороге. Шторм, пересекший Ирландское море, со всего размаха ударил по острову.
Около половины первого дня мы въехали на Рингвуд-роуд — финишную прямую, отделявшую две трети пути от Хэмпшира. Здесь, на границе открытых пустошей и лесного массива Нью-Форест, стихия обрушилась на со всей своей первозданной яростью. Слева, со стороны Атлантики, ударил боковой ветер бешеной силы — под 150 километров в час. Мой легкий кузов швыряло по мокрому асфальту, колеса то и дело теряли сцепление с дорогой, а руль буквально вырывало из затекших пальцев Алекса. При каждом новом порыве ветра Джейн испуганно вскрикивала и закрывала ладошками лицо.
Алекс мертвой хваткой вцепился в руль и отчаянно пытался удержать меня на дороге, умело подыгрывая сцепления, газа и переключая передачи. Мои дворники метались на пределе своих скромных возможностей, но за стеклом все равно стояла сплошная, оглушительно ревущая стена из ливня, клочьев пожелтевшего вереска и сорванной хвои.
Рингвуд-роуд стремительно превращалась в полосу препятствий, больше напоминающую зону боевых действий. Алекс маневрировал на пониженной передаче, словно мы шли по сложнейшему спецучастку раллийной трассы. Прямо перед моим капотом с сухим, похожим на пушечные залпы треском ломались столетние сосны. Он резко выкручивал руль, уклоняясь от падающих сучьев и переезжая через ковер из свежих зеленых веток, содранной коры и глубоких луж.
Трасса на глазах пустела. Мы пролетели мимо брошенного на обочине легкового «Ровера», чья крыша была смята дубовым стволом. Чуть дальше, мигая аварийными огнями, замер тяжелый фермерский трактор. Его водитель, судя по всему, окончательно разуверился в силе британского машиностроения и даже не пытался продолжать движение. Человеческая спесь вообще удивительно быстро улетучивается при первых серьезных порывах ветра.
На открытом участке дороги, где ветру было где разгуляться, стихия решила продемонстрировать нам свою истинную силу. Алексу пришлось притормозить, огибая лежащий на боку дом на колесах. Его владелец явно недооценил законы физики и парусность своего фургона: воздушный поток легко перевернул эту громоздкую конструкцию, швырнув ее поперек полосы, словно детскую игрушку. Останавливаться, чтобы помочь, было бы чистой воды самоубийством — ураган сорвал бы любого, кто рискнул приоткрыть дверь.
В этот же миг одна из падающих у обочины сосен повредила деревянную опору ЛЭП. Столб накренился и рухнул на асфальт в нескольких метрах позади нас. Провода натянулись и с оглушительным щелчком лопнули. В зеркалах заднего вида синим пламенем вспыхнула яркая электрическая дуга, рассыпавшись снопом искр. Оборванные кабели под напряжением теперь бешено метались по мокрому асфальту, словно потревоженные змеи. Путь назад был отрезан окончательно. Впрочем, возвращаться, как мы помнили, все равно считалось плохой приметой.
Моя зажатая подвеска из последних сил цеплялась покрышками Pirelli за уплывающий из-под колес асфальт. Портсмут был еще бесконечно далеко, но Алекс, упрямо сжав зубы, продолжал вести нас сквозь самый эпицентр этого исторического шторма.
На финишной прямой, всего в нескольких милях от городских окраин, шторм предпринял последнюю, самую яростную попытку.
Впереди, метрах в пятидесяти, сквозь плотную серую взвесь ливня тяжело шла огромная фура. Алекс сквозь залитое водой стекло заметил, как грузовик вдруг неестественно дернулся. Его гигантский прямоугольный кузов на открытом пространстве сработал как идеальный парус. Очередной ураганный порыв ветра, налетевший теперь уже со стороны Ла-Манша, буквально приподнял левые колеса полуприцепа над асфальтом.
Махина начала страшно, с нарастающей амплитудой раскачиваться из стороны в сторону. Водитель фуры отчаянно пытался выровнять машину, но природа оказалась сильнее человеческого упрямства: в следующую секунду правые колеса грузовика со скрежетом полоснули по бетону, прицеп накренился, и гигант завалился на бок. Тент с треском разорвался, металл обшивки пополз по дороге, высекая снопы искр под дождем, а сам грузовик, продолжая по инерции скользить, юзом пошел поперек полосы, перекрывая трассу и грозя раздавить нас в лепешку.
В этот критический момент реакция старого раллиста, обостренная часами этой смертельной гонки, сработала на доли секунды быстрее страха. Вместо того чтобы инстинктивно ударить по тормозам и неизбежно влететь под падающий прицеп, Алекс резко утопил педаль газа в пол. Мой мотор взревел, стрелка тахометра улетела к 7 тысячам оборотов, а сдвоенные Солекс жадно всосали наэлектризованный воздух. Он рванул руль влево, бросая меня в стремительно сужающийся просвет между сминающимся ограждением магистрали и скользящей по асфальту тушей грузовика.
Моя жесткая спортивная подвеска отработала безупречно. Вместо того чтобы накрениться и уйти в неуправляемый занос на залитом водой асфальте, меня буквально прижало к покрытию. Чиркнув днищем по обломкам пластика, я проскочила по самой кромке обочины, разминувшись со смертью на какие-то дюймы.

— Только довези, девочка, пожалуйста, только довези… — одними губами, беззвучно шептал Алекс, сжимая побелевшими пальцами руль.
И я довезла.
До Портсмута мы добрались в начале четвертого. Город превратился в мокрую, перепуганную птицу, застигнутую врасплох на голой скале. На часах был день, но небо над Гэмпширом захлопнулось, как крышка гроба. Из-за поваленных еще в полдень высоковольтных опор юг Англии погрузился в те самые первобытные сумерки, которые были на земле до сотворения света. Не было больше ни королевы, ни парламента, ни расписания поездов — остался только кромешный мрак, в котором изредка, на самом краю горизонта, вспыхивали мертвенно-синие зарницы. Это догорали трансформаторы в доках. В этих вспышках старые кирпичные дома были всего лишь декорациями к Дню Бернса — несостоявшимуся спектаклю, который отменили из-за полного отсутствия зрителей.
На набережной Саутси моря больше не существовало. Была взбесившаяся, серая, пенящаяся масса, начисто забывшая свои берега. Ветер, летевший со скоростью ста шестидесяти километров в час, превращал воду в пыль еще до того, как волна успевала разбиться о гранитный парапет.

Этот соленый туман, смешанный с ледяным дождем, несся горизонтально, сдирая кожу с лица любого, кто осмелился бы поднять голову. В гавани, у причалов, дорогие, лакированные яхты богачей — эти хрупкие памятники человеческому тщеславию — с монотонным, покорным хрустом ломались о бетонные пирсы. Они тонули без пафоса, возвращаясь в свое первоначальное состояние обычных дров.
А на Коммершиал-роуд буря вовсю занималась тем, что сдирала с Англии её вековую респектабельность. С крыш почтенных викторианских особняков, чьи хозяева еще утром рассуждали о катировках фунта стерлингов, ветер с мясом вырывал столетнюю черепицу. Эти тяжелые плиты летали по воздуху, как осенние листья, с глухим звоном разбивая огромные витрины бутиков с дорогими нарядами. Мостовые были густо усыпаны осколками стекла, в которых безразлично отражалась темнота. Великие, могучие дубы, помнящие Чарльза Дикенса еще ребенком, вырывало с корнем и они падали на припаркованные автомобили, сминая их пополам, словно картонные коробки. Казалось что природа возвращает долги за два века индустриальной гордости.
Портсмут замер в оцепенении. Те немногие, кого стихия застала на улице, мертвой хваткой цеплялись за чугунные столбы, молясь не о спасении грешной души, а лишь о том, чтобы их не унесло в открытое море, как сорванную ветром старую газету.
Машины стояли брошенными прямо посреди
перекрестков — их водители поняв, что железо больше никого не защищает, уползли искать спасительные подвалы.
И вот сквозь это великое безмолвие человеческого бессилия, нарушаемое лишь оглушительным, утробным ревом неба, медленно, как ноев ковчег по пороги в воде, двигались мы.

Мы проезжали мимо летящих крыш, мимо завалившихся бетонных столбов, мимо перевернутых газетных киосков, откуда ветер пригоршнями выметал утренние сплетни. Позади осталась вся Англия, окончательно сошедшая с ума от страха. А впереди был дом — мокрый, темный, разбитый, лишенный света и тепла, но все-таки дождавшийся нашего возвращения.
Когда Алекс наконец выключил зажигание, в моем остывающем салоне воцарилась тишина. Наверное, точно так же Ной и его семейство сидели на горе Арарат, не решаясь открыть люк ковчега.
Глава 13